Сибмама - о семье, беременности и детях

[Alissalut]

Dio

Рассказ короткий.

Согласна, дуэт - очень трогательный. Надо еще и мюзикл посмотреть

Добавлено спустя 6 минут 12 секунд:

[Кхалисси]

Рассказ чудесный, очень светлый, огромное спасибо предложившему!
С Рождеством Христовым! Счастья, мира, добра, любви!

[Debi]

Женя, какая вы умница, как умеете подбирать рассказы.
Прочитала и так светло на душе стало. Да, христианские истины звучат наивно, но мне их очень не хватает в последнее время, меня утомляет навязчивый эгоцентризм проповедуемый отовсюду, все эти "твоя жизнь-твои правила", "бери от жизни все" и нигде про то что надо прежде всего давать, а уж потом брать и не подсчитывать дивиденды от вложений.
Спасибо предложившему!

[Olgitsa]

Какой чудесный рождественский рассказ!
Он весь пропитан любовью, заботой и жизненной мудростью!
Предложившему - огромное спасибо!

_________________
Позволяйте себе почаще летать и не слушайте тех, у кого нет метлы

[aliina]

Здорово! Такой правильный рождественский рассказ - самое оно в этот светлый праздник! чудесно, когда в трудную минуту, есть кто-то или что-то, что может приободрить и вдохновить, как у ГГ письмо любимой и любящей матери.
Всех с праздником!!!

[Карта № 775577]

Здорово! Такой правильный рождественский рассказ - самое оно в этот светлый праздник! чудесно, когда в трудную минуту, есть кто-то или что-то, что может приободрить и вдохновить, как у ГГ письмо любимой и любящей матери.
Всех с праздником!!!

[Natuly)]

[Текстилька]

В тему праздников - есть такой рассказ "В сочельник", но не знаю как на полку закинуть, может кому интересно будет

Скрытый текст: Показать В сочельник ….Как-то раз я сидел в кабачке с некиим человеком и скуки ради уговаривал его рассказать мне какую-нибудь историйку из его жизни. Собеседник мой был субъект невероятно изодранный и истёртый, казалось, что он всю жизнь свою шёл какими-то тесными местами и всюду задевал своим телом, вследствие чего костюм на нём превратился в лохмотья, а тело куда-то исчезло, как будто его сорвало с костей. Был этот человек тонок, угловат и совершенно лыс, – на жёлтом его черепе не росло ни одного волоса. Щёки у него провалились, скулы торчали двумя острыми углами, и кожа на них была так туго натянута, что даже лоснилась, тогда как всюду на лице она была сплошь изрезана тонкими морщинами. Но глаза у, него смотрели бойко и умно; хрящеватый длинный нос то и дело насмешливо вздрагивал, и речь этого человека очень гладко лилась из его уст, полузакрытых жёсткими и рыжими усами. Мне думалось, что жизнь его была очень интересна. – Рассказать вам историю мою? – спросил он меня сиповатым голосом. – Так-с… Надо рассказать, коли вы угощаете… Но ежели всю историю – это не годится… чрезмерной длины жизнь я прожил!.. Скучно слушать и невесело рассказывать… А вот кусочек, анекдотец какой-нибудь могу! Желаете? Хорошо-с! Но только вы спросите ещё парочку пивка… за труды мне. Ведь иной раз для человека опуститься в своё прошлое, может быть, столько же неприятно, как в помойную яму слазить… – …Рассказишко этот, сударь вы мой, едва ли покажется вам значительным и для вашей писательской цели пригодным. Но для меня он… мне он нравится. Дело, изволите видеть, весьма простое и вот в чём заключается. Однажды в сочельник рождественский мы – я и мой товарищ Яшка Сизов – целый день торчали на улице. Мы предлагали свои услуги разным барыням по части переноски их покупок. Но барыни, нам не внимая, садились на извозчиков и уезжали, – из чего вы видите, что нам с Яшкой совсем не везло. Мы также просили милостыню и этим способом настреляли немножко; я – двадцать девять копеек, из которых гривенник, данный мне каким-то барином на крыльце окружного суда, оказался фальшивым, а Яшка, – парень вообще более талантливый, чем я, – к вечеру был настоящим богачом – у него было одиннадцать рублей семьдесят шесть копеек. Эту сумму, по его словам, сразу дала ему какая-то барыня, причем она, барыня-то, была так великодушна и добра, что подарила Яшке не только деньги, а и кошелёк и даже носовой платок прибавила. Это, знаете, бывает. Иногда человек в такое состояние от доброты приходит, что становится почти полоумным и прямо изувечить вас готов своей добротой, только бы избыть её… Когда Яшка рассказывал мне об истинно христианском поступке этой барыни, он почему-то всё оглядывался вокруг себя, – должно быть, хотел ещё раз поблагодарить добрую душу за щедрую милостыню… И всё торопил меня: – Айда, айда скорее!.. А мы и без того бежали сломя головы. Я всем существом моим, каждым кусочком иззябшего тела торопился скорее в тепло. Дул ветер, взмётывая снег с дороги и сбрасывая его с крыш; холодные и острые колючки летали в воздухе и сыпались мне за шиворот. Рожу точно ножами скоблило, а шея до того иззябла, что, казалось, стала тоненькой, как палец, и готова была переломиться при неосторожном движении, так что я всё прятал её в плечи, боясь потерять голову. Мы оба были одеты не по сезону, но Яшке было тепло от удачи, а мне, от зависти, ещё холодней… Я, видите ли, неудачник, чёрт бы меня взял… Один раз в жизни моей мне подарили самовар, да и то с горячей водой, так что, когда я бежал с ним, вода ошпарила мне ногу, и поэтому я недели полторы лечился в тюремной больнице. А другой раз… Ну, да это к делу не относится… Так вот – бежим мы это с Яшкой вдоль по улице, а он всё мечтает: – Здорово мы встретим праздник! За квартиру заплатим… Получи, ведьма! Н-да… Водки четверть… Окорок бы? Мм… хорошо бы окорок! У-у! Дорого, поди? Ты не знаешь, как нынче окорока – в цене? Я не знал. Но я знал внутреннюю цену окорока, и мы решили приобрести его, мы уговорились пойти покупать его в ту лавочку, в которой больше народу. Когда в лавочке тесно от покупателей, значит в ней хорош товар, – ergo (Следовательно. – Ред.), как, бывало, говорили латинцы, можно выбрать вещь по вкусу. – Позвольте окорок! – кричал Яшка, втискиваясь в толпу покупателей. – Покажите мне окорок… не из крупных, но хороший… Извините, и вы мне тоже саданули в бок… Я очень хорошо понимаю, кто тут невежа… но знаю и то, что здесь с вежливостью невозможно… Я не виновен, что тут неудобно, тесно… Что-с? Я ваш карман щупал? Извините! Это ваша рука с моей встретилась, когда ко мне за пазуху лезла… Я покупаю на деньги, вы на деньги, стало быть, мы оба в одинаковом праве… Яшка так вёл себя в лавке, точно пришёл покупать целую партию окороков, штук в триста. Я же, пользуясь произведённой им суматохой, скромными моими средствами приобрёл коробку мармелада, бутылку прованского масла и две больших варёных колбасы… – Ну, вот мы и с праздником! – радовался Яшка. – Попируем!.. – Он подпрыгивал на ходу, громко шмыгал своей «форточкой», как именовался его толстый и широкий нос, а серые глазки его так и сверкали от радости. Я тоже был рад… Изредка вкусно поесть – большое удовольствие для маленьких людей. И вот, сударь вы мой, двигаемся мы к дому нашему, а вьюга нас подгоняет. Жили мы в ту пору на краю города, в подвальчике у одной благочестивой старушки, торговки на толчке. Места у нас в тех краях глухие были, пустынные, бывало, зимой после шести часов вечера на улицах – ни души! А ежели и появится какая-нибудь фигура, так уж душу свою непременно в пятках несёт. Бежим мы и вдруг видим – человек впереди нас идёт. Идёт и шатается, очевидно – пьяный. Яшка толкнул меня и шепчет: – В шубе!.. А встретить человека в шубе тем, видите ли, приятно, что у шубы пуговиц нет и очень уж легко она снимается. Идём мы сзади этого человека и видим – человек широкоплечий, росту немалого… Бормочет что-то. Мы соображаем. Но вдруг он сразу остановился, так что мы чуть ему носами в спину не воткнулись, – остановился, взмахнул руками да как рявкнет здоровеннейшим басищем: – Я то-от, кого никто-о не лю-юбит… Точно из пушки выстрелил! Мы оба так и шарахнулись от него. Но уж он заметил нас. Встал спиной к забору – опытный человек! – и спрашивает: – Кто такие? Жулики? – Нищая братия… – скромно ответил ему Яшка. – Нищие! Это хорошо… Ибо я тоже нищ… духом… Куда идёте? – В конурку нашу… – сказал Яшка. – И я с вами! Ибо – куда ещё пойду? Некуда мне… Нищие! Возьмите меня с собой! Кормлю и пою вас… Приютите меня… приласкайте! – Зови! – шепнул мне Яшка. Я слышал в ревущем голосе этого человека ноты пьяные, но слышал в нём и ещё нечто – вой и рёв в кровь расцарапанного больного сердца. У меня есть хорошее чутьё драмы, я в своё время суфлёром в театре служил… И я стал усердно звать к себе этого ревущего человека. – Иду! Иду к вам, нищие! – гудел он во всю силищу своей широкой груди. Мы пошли рядом с ним, и он говорил нам: – Знаете ли вы, кто я? Я есть человек, бегущий праздника! Податной инспектор Гончаров, Николай Дмитрич – вот я кто! У меня дома есть жена, там дети у меня… два сына… и я их люблю… Там цветы, картины, книги… Всё это – моё… Всё – красивое… Уютно и тепло у меня дома… Вот бы всё, что есть у меня дома, вам бы, нищие… Вы бы долго пропивали всё это… Вы – свиньи, конечно… и пьяницы… Но я – не пьяница, хотя вот – пьян теперь. Я пьян потому, что мне душно… Ибо в праздник – мне всегда тесно и душно… Вы этого не можете понять. Это – глубокая рана… это – болезнь моя… Я слушал его с большим любопытством. Мне всегда, когда я вижу большого и здорового человека, думается, что вот этот человек – несчастный есть. Потому что жизнь – не для здоровых и больших людей. Жизнь сделана для маленьких, слабеньких, худеньких, дрянненьких. Пустите осетра в болото – он сдохнет в нём, непременно сдохнет. А лягушки, пиявки и всякая другая дрянь не может жить в чистой, проточной воде. Для меня этот ревущий человек был очень любопытен… И вот мы привели его к себе, в наш подвал, чем очень испугали хозяйку. Она так поняла, что мы завели его к себе, чтоб ограбить, и хотела было сообщить о таком нашем намерении полицейской власти. Мы её успокоили, попросив старуху обратить внимание на наши чахлые фигуры и на него – огромного, с длинными ручищами, широкорожего, широкогрудого… Он мог удушить и нас и старуху и даже не вспотел бы от этого. Затем успокоенная старушка была откомандирована в кабак, а мы втроём сели за стол. Сидим мы в миниатюрном логовище нашем и возливаем понемножку на встречу праздника. Наш гость сбросил шубу и остался в одной рубашке, без жилета. Сидел он против нас и ревел нам: – Вы, очевидно, жулики, я чувствую… Вы врёте, что нищие, – для нищих вы молоды… И потом – глаза у вас слишком наглы… Но кто б вы ни были, мне всё равно! Я знаю, что вам не стыдно жить, – вот в чём дело! А мне – стыдно! И я бежал из дома от стыда… Вы знаете, сударь мой, болезнь есть такая нервная, пляской святого Витта называется она. Так вот есть люди, у которых совесть болит этой болезнью. И я видел, что инспектор именно из таких людей… – У меня в доме – всё, всё устроено на этакую порядочную ногу. Это ужасно противно – жить на порядочную ногу! Всё расставлено и развешано раз навсегда, и всё так приросло к месту, что даже землетрясение неспособно сдвинуть всех этих стульев, картин, этажерок… Они пустили корни и в пол и в душу моей жены… Они, деревянные и бездушные, вросли в нашу жизнь, и я сам не могу жить без их участия. Вы понимаете? От привычки ко всей этой деревянной дряни – сам деревенеешь. Привыкаешь к ней, заботишься о ней, чувствуешь к ней жалость, чёрт её возьми! Она всё растёт и стесняет вас, она выталкивает воздух вон из комнаты, и вам нечем дышать. Теперь она – эта армия привычек – нарядилась к празднику, вымылась, вытерлась и – блестит. Противно блестит. Она смеётся надо мной… Да! Она знает – когда-то у меня было её всего три: койка, стул и стол. Был ещё портрет Герцена… Теперь у меня сотня мебели… Она требует, чтобы на ней сидели люди, достойные её цены… Ну, и ко мне являются сидеть на ней достаточные люди… Инспектор тянул стакан водки и продолжал: – Это всё порядочные люди, это полумёртвые люди, это благочестивые коровы, воспитанные пресными травами с лугов российской словесности… Мне с ними – невыразимо скучно, я задыхаюсь от запаха их речей… Я уже всё знаю, что могут они сказать, и знаю, что они ничего не могут сделать для того, чтобы стать живее, интереснее. У-у! Они страшные люди по тупости их душ… Они все тяжёлые такие, большущие, и слова у них тяжёлые, как камни… Они могут раздавить человека… Когда они приходят ко мне, мне кажется, что вот меня обкладывают кирпичами, хотят замуровать в глухую стену… Я их ненавижу… Но я не могу их выгнать вон, и потому я боюсь их… Их не я привлекаю к себе… Я человек угрюмый, молчаливый… Они приходят просто для того, чтобы сидеть на моей мебели… Я однако и мебель не могу выбросить вон – её любит жена… У меня жена ради мебели и существует, ей-богу! Она уже и сама стала деревянная… Инспектор хохотал, прислонясь спиной к стене. А Яшка, которому, должно быть, ужасно скучно было слушать инспекторовы вопли, воспользовавшись перерывом в его рассказе, сказал: – А вы бы, ваше благородие, эту самую мебель изломали об жену… – Что-о? – То есть… видите, сразу бы эдак – вон всё! – Дур-рак! Он тряхнул пьяной головой и, опустив её на грудь, просто сказал: – Ужасно тошно! И – как я одинок! Завтра праздник… А я не могу… я не могу быть дома… Решительно не могу! – У нас погостите! – предложил Яшка. – У вас? – Инспектор оглянулся вокруг: наша квартирёнка была насквозь прокопчена и пропитана грязью. – У вас тоже гадко… Но слушайте вы, черти!.. Мы переедем в гостиницу – идёт? Завтра? И будем пьянствовать! Хотите? И будем думать… Как жить – подумаем! Идёт? Ей-богу, – ведь надо перестать жить порядочной жизнью, пора! Да? Вы, впрочем, жулики, и вам это непонятно… – Я понимаю, в чём дело! – сказал я инспектору. – Ты? Ты кто? – спросил он меня. – Я тоже бывший порядочный человек… – сказал я. – Я тоже испытал прелести безмятежного и мирного жития. И меня выжимали из жизни её мелочи… Они выжали, вытеснили из меня и душу и всё, что в ней было… я тосковал, как вы теперь, и запил, и спился… имею честь представиться! Инспектор вытаращил на меня глаза и долго в угрюмом молчании любовался мною. Его толстые, красные губы, я видел, брезгливо вздрагивали под пушистыми усами, а нос сморщился совсем нелестно для меня. – Весь тут? – вдруг спросил он. – Весь я – omnia mea mecum porto (всё своё ношу с собой. – Ред.)! – подтвердил я. – Кто же ты такой? – спросил он, всё рассматривая меня. – Человек… Всякая сволочь – есть человек… и наоборот… Я раньше был великий мастер говорить афоризмами. – Мм… премудро, – сказал инспектор, не сводя с меня глаз. – Мы народ тоже образованный, – скромно заговорил Яшка. – Мы можем вам соответствовать вполне… Люди простые, а не без ума… И тоже – мебели разной роскошной не любим… К чему она? Ведь человек не рожей на стул садится… Вы вот подружитесь с нами… – Я? – спросил инспектор. Он как-то сразу протрезвился. – Вы! Мы вам завтра такие тайны жизни откроем… – Подай мне шубу! – вдруг приказал Яшке инспектор, поднимаясь на ноги. И на ногах он стоял совершенно твёрдо. – Вы куда же? – спросил я. – Куда? Он с испугом посмотрел на меня большими телячьими глазами и вздрогнул, точно озяб. – Я… домой… Посмотрел я на его вытянувшееся лицо и ничего больше не сказал. Каждому скоту уготован судьбою хлев по природе его, и, сколь бы скот ни лягался, – на месте, уготованном ему, он будет… хе-хе-хе! Так и ушёл инспектор… Слышали мы, как, выйдя на улицу, он во всё горло рявкнул: – Извозчик!.. Собеседник мой замолчал и начал пить пиво медленными глотками. Выпив стакан, он начал свистать и барабанить пальцами по столу. – Ну и что же дальше? – спросил я. – Дальше? Ничего… А вы чего ожидали? – Да… праздника… – Ах, вот что! Праздник – был… Я не сказал, что инспектор подарил Яшке свой кошелёк… В нём оказалось двадцать шесть рублей с копейками!.. Праздник был… Максим Горький Скрыть

[Роксалана]

А мне еще нравится рассказ О. Генри Дары волхвов. И конечно И. Шмелев как пишет о рождестве. А тут да любовь, но письмо, на мой взгляд уместнее просто женщине к мужчине. Материнская любовь, как и сыновья, она ведь безусловная.

_________________
Тот, кто любит свой народ, не может не уважать другие народы Ф. Углов

[Медянка]

Потрясающий рассказ, добрый и мудрый.

[aliina]

М.Лермонтов

Сегодня будет Рождество,
весь город в ожиданьи тайны,
он дремлет в инее хрустальном
и ждет: свершится волшебство.
Метели завладели им,
похожие на сновиденье.
В соборах трепет свеч и пенье,
и ладана сребристый дым.
Под перезвон колоколов
забьётся колоколом сердце.
И от судьбы своей не деться –
от рождества волшебных слов.
Родник небес – тех слов исток,
они из пламени и света.
И в мире, и в душе поэта,
и в слове возродится Бог.
Колдуй же, вьюга-чародей,
твоя волшебная стихия
преобразит в миры иные
всю землю, город, и людей.
Встречаться будут чудеса,
так запросто, в толпе прохожих,
и вдруг на музыку похожи
людские станут голоса.

[Карта № 775577]

М.Лермонтов

Сегодня будет Рождество,
весь город в ожиданьи тайны,
он дремлет в инее хрустальном
и ждет: свершится волшебство.
Метели завладели им,
похожие на сновиденье.
В соборах трепет свеч и пенье,
и ладана сребристый дым.
Под перезвон колоколов
забьётся колоколом сердце.
И от судьбы своей не деться –
от рождества волшебных слов.
Родник небес – тех слов исток,
они из пламени и света.
И в мире, и в душе поэта,
и в слове возродится Бог.
Колдуй же, вьюга-чародей,
твоя волшебная стихия
преобразит в миры иные
всю землю, город, и людей.
Встречаться будут чудеса,
так запросто, в толпе прохожих,
и вдруг на музыку похожи
людские станут голоса.

[Dio]

Дары волхвов я не читала, но в прошлом году смотрела по этому рассказу чудесный спектакль в театре. Мини-спектакль. Музыкальный, естественно . Точнее, уже в позапрошлом году.

_________________
Меня засосала опасная трясина И имя ей - "Вещдок"
А на аватаре - кумир !

[Eugene 17]

В прошлом году был ФМ по рождественским и НГ-рассказам/сказкам/историям и т п.
Для настроения можно полистать темку. Почти на каждой страничке новый рассказ.
https://forum.sibmama.ru/viewtopic.php?p=82375069#82375069

_________________
****

[Dio]

Прочитала и я, правда коротенький. Ну скажу так - сама ни за что читать не стала бы.
Ну вот разве что по заданию. Школа так вспомнилаааась...

_________________
Меня засосала опасная трясина И имя ей - "Вещдок"
А на аватаре - кумир !

[OksanaII]

Спасибо предложившему рассказ и Eugene 17 за хорошее настроение и правильные мысли в светлый праздник)

[Olgitsa]

Давайте побуду первым ШХ и возьму под подозрение aliina

_________________
Позволяйте себе почаще летать и не слушайте тех, у кого нет метлы